Поём и пританцовываем; как близко счастье обладания первой трудовой булкой хлеба!
Прошёл первый летний месяц.
Возвращаясь как-то из утреннего совместного рейда по всем стихийным свалкам совхоза в длительных поисках зубной пасты, мы с моим закадычным другом Юрием Сотниковым «унюхали фурфурольный аромат» свежеиспечённого хлеба и пошли как заворожённые на запах ржано-пшеничного продукта, распространявшийся по всему рабочему посёлку. Исходил он от совхозной пекарни.
Булки хлеба были тёмными, но необычайно вкусным, а дед Гаврила был и возницей и ОТК
Скрытно подойдя вплотную к приспособленному зданию, мы почему-то, держали определённую дистанцию метров пятнадцать от телеги со специальным фанерным ящиком для лучшего сохранения тепла и формы свеженьких булок.
Хлеб в рабочую столовую и местный магазин ежедневно перевозил знаменитый среди своих земляков старик-фронтовик Гаврила Селюков.
Как довелось узнать, десять лет спустя, дед Щукарь у Шолохова – косноязычный пень по сравнению с ним.
К моменту нашего прихода он уже загрузил все сто булок довольно тёмного хлеба и жаждал зрелищ.
Завидев нас с Юркой, он хлопнул тыльной стороной правой руки по левой ладони от удачи. Предварительно позвал девок-пекарей, подмигнул им и орёт: «Вовка, хлеба хочешь? Иди, я дам буханку». Мы стоим как вкопанные. Зная его забубённый характер, насторожено думаем: «В чём же подвох?»
Дед выдаёт: «Спой нам ту бесконечную песню, что я тебя учил и первая булка твоя!»
Мы просчитываем отдалённые непредвиденные последствия данной провинциальной антрепризы и по-прежнему неподвижно стоим, хотя слюна уже заполняет нам рты. Легко догадавшись, в чём наши мучительные сомнения, он орёт: «Идите, не бойтесь, мы матерям не скажем! Да, девки?»
Те, не зная, что будет дальше, однако предвкушая великий розыгрыш, смеются и в один голос убедительно подтверждают: «Никогда!»
Можно ли верить клятвенным заверениям взрослых тёток даже выпекающих вкусные булки хлеба
Заручившись клятвенными громогласными обещаниями – мы сдаёмся. Робко подходим к вознице, который настоятельно требует: «Вовка, заработанный ломоть лучше дарёного каравая! Ну-ка залезай на телегу и громко с выражением — начинай!»
«Ну, раз по-другому не заработать хлеба, то давай Юрок!» — корректно намекаю приятелю. Сейчас бы я сказал, перефразируя известное высказывание: «Хочешь хлеба, давай зрелище!»
Мы запели на четыре голоса. Три из них исполнял ваш непризнанный певец. Нам казалось, что грузины со своим многоголосым «Ла-Лэби, ла-лэби» — скромно отдыхают в сторонке.
И понеслась душа в рай!
Эх, итит твою мать,
На кобыле воевать!
Вдруг кобыла сдохла,
Уздечка засохла…
Итак, восемнадцать куплетов на едином духу. Один другого краше. Привожу здесь лишь один самый скромный и тот с некоторыми заменами, дабы не навредить непорочному слуху моих юных читателей. Куплеты все «военные» и скреплены единым лейтмотивом — всё-таки, если воевать, то непременно на кобыле со всеми вытекающими из этого обстоятельствами места и времени!
Мы с другом вошли в артистический раж и успешно начали ещё и приплясывать в такт народному пению.
Дородные девахи-пекарши, про таких говорят – кровь с грудным молоком, навалились громадными, величиной с мою голову, но мне тогда неинтересными грудями на подоконник хлебной раздачи. Через это окно, они только что по накладной отпускали буханки деду . Во время нашего выступления нетактичные тётки буквально ржали, что те сивые кобылы. Нельзя определённо сказать, что они выставляли себя настолько целомудренными, что таких «отборных трехэтажных словов» не слыхали, но из уст «пятилеток» это странно для них звучало и веселяще. Они просто укатывались вместе со своим лошадиным смехом.
Участники дуэта закончили импровизированный концерт по заявкам. Тетки от души, как нам показалось, похвалили нас за доставленное удовольствие. Мы заслуженно получили честно заработанный авторский гонорар в виде подпорченной пригорелой булки и отбыли восвояси.
Как информация всего об одной булке хлеба распространяется в степном посёлке
Разумеется, ни раций, ни простых, ни тем более беспроводных телефонов на пекарне не имелось, но вздорная молва человеческая как телепатия — значительно опережает скорость передвижения двух дошкольников, весело бредущих по овцеводческому совхозу и поочерёдно, с особым удовольствием обкусывая буханку тёплого хлеба по всем граням.
Перед родным материнским домом окончательно разорвали мы остатки той, «самой сладкой» горелой булки из тёмной, как наша выжженная земля муки, на две равные части и счастливые пошли за похвалами каждый в свою семью.
Короче, захожу домой с богатою добычей. Вижу трагическую картину маслом: «Нас уже ждали».
На деревянной кровати громко плачет мама. Мой брутальный, но добрый батя упираясь могучими руками в широко расставленные израненные на фронте, но пока выносливые ноги, сидит у обеденного стола, на котором многообещающе лежит широкий солдатский поясной ремень.
Ну, дальше вам будет неинтересно.
Или ладно, всё-таки расскажу, чтобы племени молодому не повадно было верить некоторым грудастым тёткам и шухарным дедам.
Поставил батяня меня на стул и неожиданно приказал петь те злополучные куплеты. Мать с той же бешеною энергией категорически запрещала когда-либо делать это.
Интуитивные педагогические изыскания в послевоенных семьях вокруг разорванной булки хлеба
Философский диалог у них шёл на аристократических, но повышенных тонах. Мне очень не нравилось, когда обычно совершаю какой-нибудь «бескорыстный подвиг», или когда зарабатываю что-либо, а меня постоянно ставят на чёртов стул, вовсе не для того, чтобы полюбоваться моей атлетической фигурой с перемазанной рожей и поощрить артистический «эмоциональный порыв». Вместо этого, насильно заставляют повторить весь концертный репертуар, предназначенный для ушей совершенно другого, узкого круга широко известных лиц.
Путь домой не короткий и нужно было подкрепиться, а то вдруг будут какие либо непредвиденные обстоятельства с дележом первой заработанной булкой хлеба
Незамедлительно воспользовавшись несогласованностью в родительских педагогических изысканиях, я, сбежал из совещательной комнаты, прихватив недооценённый остаток «авторского гонорара».
Просто замечательным дополнением к съеденной булке хлеба была студеная водичка из водоразборной колонки.
Вечером всё же, не миновал установки в угол коленями на соль на двадцать минут. Картинка была примерно такая: в самом углу пятилетний добытчик корчится от разъедающей коленки крупной соли, рядом мать плачет и сопереживает но не освобождает от наказания, так как время ещё не вышло. Папа сказал 20 минут, значит так тому и быть. По истечению контрольной минуты, мама подхватила меня на руки и метнулась к приготовленному тазику с теплой водой. Маленько «вымочила», протерла полотенцем, просушила воздухом изо рта и смазала нутряным свиным пресным жиром. Затем поглаживая по голове пояснила, что папаня хочет чтобы ты был лучше и он это не со зла. Это наказание не за заработанный тобою первый кусок хлеба сынок, это тебе за ваши песни! Будет вам наука, что петь и кому. А то нам за вас с Юркой такое понарассказали!
А я и не злился на него, ведь мать смогла мне внушить, что отец не может ошибиться в выборе средств воздействия почти на отрока. Мне казалось, что это мы Юрком сами виноваты, что пошли не тем путём, то есть мимо пекарни и пели не той аудитории!
Мама не имела никакого специального образования. Про Макаренко и Сухомлинского слыхом не слыхивала, но в такие моменты она понимала, что муж-фронтовик — перебарщивает. Всеми своими силами она переводила историю в другую плоскость. Что-то типа: провинился — терпи, это ещё тебе не на всю катушку перепало. Могло быть гораздо больше. Просто папа сегодня добрый!
После дневных похождений по свалкам и отцовского наказания — положено было принять ванну, просушить коленки и обильно смазать их нутряным жиром
Толи у мамы это было интуитивно, толи методы воспитания в её родной семье где было семеро детей — были чуть погуманнее. Дети конечно были не ангелы, но был культ матери-одиночки-солдатки. Её нельзя было огорчать. Жили они ещё беднее чем семья отца, но пороть ребенка за скажем разбитую чашку у них было не принято. Ведь ребенок и так испытывает сильный моральный стресс и добавить ему ещё и физическую боль — считалось излишеством. Такой метод был гораздо более гуманным и помог избегать ожесточения детей в последствии.
Каким-то образом, мамуле, удавалось ничуть не умаляя авторитет отца, (!) нейтрализовать возможные негативные последствия его методов воспитания.
Поэтому, хлеб с солью и чесноком вызывает у меня своеобразные ассоциации. Дай бог современным отрокам не соприкасаться с воспитательными приёмами послевоенных отцов.
Не рано ли ребенку зарабатывать первую булку хлеба в пять лет?
Из приведенных выше фрагментов обыденной сельской жизни, мы можем домыслить детали вынужденного передоверия воспитательного процесса мальчишек в сельской глубинке в послевоенные годы — самой улице. Попытка ребенка как-то заработать и помочь семье не должна быть наказуема. Да и в нашей истории наказание мне перепало вовсе не за первый заработанный кусок хлеба, как мне показалось в начале истории.
Хорошо если в семье окажется хоть один родитель способный разобраться в выборе степени и строгости наказания.
По-видимому, осудить отцовские меры воспитания в отрыве от обычаев тогдашней жизни, ситуации в стране, мире и в отдельно взятой сельской семье — мы тоже не можем.
1 Комментарий