Время на прочтение: 8 минут(ы)
Халва; как пацанам распределить силы до обеда
Когда мне было 5 лет мне комфортно было в старой силосной траншее, на окраине поселка, но к обеду голод давал себя знать. Надо было включать мозги и что то предпринимать. Сегодня мама обещала порцию халвы
Так, пацаны, хоть сто раз повторите халва, халвы, халве, халвою, о халве, а без халвы во рту не сладко и есть все равно охота. Надо идти по домам.
Моя задача в обеденный период сводилась к тому, чтобы набиться под любым предлогом «в гости» к кому-то из родственников или общих знакомых. Благо таковых было «навалом». Все взрослые в моём посёлке догадывались, что в нашей «аристократический» семье отсутствует культ обжорства, и ещё много чего, не говоря уже о халве.
Как-то движимый постоянным чувством голода, вспомнил, что мама, сегодня утром, торжественно обещала купить к ужину немного халвы.
Поэтому с трудом дождавшись обеденного времени прибился в «Сельмаг» где работала продавцом моя мамуля, чтобы получить вожделенную порцию халвы.
«Все люди — братья», но некоторые — злые бестолковые тётки
Тут образовался небольшой хвост из работающих женщин, спешивших домой, чтобы покормить благочестивого мужа и детишек. Живая очередь бойко продвигалась. Устроившись в долгую череду обычных домохозяек, одновременно проходил с ними вдоль прилавка и ваш «писака». У меня были страшные опасения, что эти все люди стоят в очереди за халвой. Ревниво наблюдая за каждой покупкой старался мысленно внушить покупателям, что халва нынче не свежая, и не сладкая, и вообще приходите завтра.
Вот так! Это у мамы была еще и передовая точка послевоенной сельской торговли халвой!
С интересом наблюдал за функционированием внедренного в нашем сельпо чрезвычайно смелого способа «отоваривания» «местного народа» спичками. Происходило это так: совсем не надо докучать, всегда занятым продавщицам, достаточно было самому опустить монетку-однушку в специально отведённый для этого стеклянный небольшой бокал с прорезью под монетки в крышке, и самому взять один коробочек «серников», так их почему-то именовали в тех вольных краях. Ну, прямо коммунизм в отдельно взятом посёлке, но к сожалению на халву эта новация не распространялась. Очень жаль.
Халва; Кто же выдержит испытание, когда перед носом тает такое лакомство?
За мной пристроилась какая-то «не местная» тётка.
Поравнявшись с весами, я любовался лежащим перед моим носом громадным, десятикилограммовым лакомым блоком подсолнечной халвы и многозначительно посматривал на продавца. Та, обыкновенно понимая, что перед ней не богатый покупатель, а дегустатор запахов, жестом показала, мол, отодвинься и не мешай бойкой торговле. Сама она продолжала разговаривать с каждой очередной покупательницей. Кому-то советовала, что-то предлагала, иногда обещала оставить нужный размер со следующего подвоза товара из базы Райпотребсоюза.
Характерные ароматы, излучаемые восточной сладостью — халвой, селёдкой и висящими на гвоздяхгусто намазанными дёгтем хомутами и конечно невероятных размеров кирзовыми сапогами — круглый год витали в магазине. Амбре от берёзового продукта, то есть от дёгтя, забивал все другие запахи и щекотал нос своим терпким скипидарным оттенком.
В осенне-зимний период добавлялся ещё один запах. Его источником являлись обильно насыпанные на полы свежие сосновые опилки, которые будучи распределёнными по всему торговому залу, излучали свой приятно-успокаивающий фетор который несколько нейтрализовал остальные пряные запахи во всей «сельповской лавке».
Все в той Тмутаракани жили надеждой, что мы, победители в мировой войне, вот-вот выкарабкаемся и начнём благоустраиваться. Оккупанты наверное поняли, что всю эту страну заасфальтировать не удастся и ретировались к себе в Германию, Румынию, Чехию, Норвегию и ещё в полтора десятка стран.
Пишу эти строки спустя шесть десятков быстротечных лет. После дня Великой победы прошло несчастных семьдесят девять лет с гаком. К асфальтированию многострадальных дорог и тротуаров совхоза – покамест не приступали, многолетняя очередь не подошла.
За «газификацию» и водоснабжение – вообще молчу.
Как порой нечем было мня обмыть, так и сейчас бывает нечем искупать моих правнуков.
Шансов на получение обычных человеческих благ — маловато!
Но мало кто подозревает, что качество обыденной жизни людей из глубинки тоже имеет значение.
Вернёмся в достаточно далёкое моё босоногое детство.
Мне тогда, да и сейчас, казалось, что вкуснее халвы нет ничего на свете.
Не шучу, до сих пор справедливо считаю, что оплавленная корка есть самое вкусное в халве и вообще среди сладостей.
Для голодного дошкольника испытание очередью становилось сродни «ордалии огнём». Клейкая слюна от предвкушения близкого удовольствия, как у бешеной собаки, усиленно накапливалась во рту. Будучи глубоко убеждён, что свою обещанную мамой порцию халвы, вот-вот лично получу и выполню свое обещание угостить друзей по силосной яме. Пусть моя порция будет чуть-чуть уменьшена на тот кусочек оплавленной от жары сладости — кой, «ничтоже сумняшеся» сам уже отщипнул от лежащего перед сопливым носом блока лакомства. Донести свою радость до рта не успел.
Тётка, поди, дура набитая, продвигавшаяся сзади в очереди за мной, цапнула за музыкальное ухо с такой геркулесовскою силой, что, должно быть, оторвала меня от грешной земли. Я взвыл больше от неожиданности и обиды чем от боли. Эта чертова истеричка с визгом: «Держите вора!» — поволокла за ухо несчастного пацана за прилавок к невнимательной продавщице. А сама довольная своей большевистскою бдительностью запыхавшись от возни со мной стала в очередь на отвоёванное в честном бою место. Она чувствовала душевный подъём. Её прямо распирала гордость. Ведь она поймала мальчишку, который несмотря на его дошкольный возраст, был «несун» и тащил халву осознавая свои действия и ею изобличен злостный расхититель , может быть даже воришка. Это ему наказание, что бы впредь не повадно было! Вот теперь всё по справедливости! А то ишь ты подишь ты!
К её удивлению, вместо всенародного одобрения совершённого «беспримерного подвига», она услышала беспечный смех женщин, стоявших в очереди после неё.
«Чужачка», приехавшая к кому-то в гости, не могла достоверно знать, что по ту сторону прилавка пребывала моя мама, которая, пообещала порцию халвы, а тут вдруг такое. Не ведая, что делать с голодным «гаврошем», мамуля отвела меня в «подсобку», крепко прижала мою забубённую голову к своей груди на пару минут, дала горбушку чёрствого хлеба и строго приказала: «Горе ты моё луковое! Я ж тебя люблю. Ты зря поторопился. Я обещала, значит куплю тебе халвы! Сиди теперь тише сумчатой мыши, часа два и не вздумай высовываться! Жди, пока окончательно освобожусь и пойдем домой там наешься!».
Мне казалось, до соплей обидно, непонятно и одиноко от непонимания мира взрослых. Накрывало бессилие, отчаяние, злость и разочарование. Где-то рядом был стыд и жалость к себе и еще десяток противоречивых эмоций от непонимания, за что меня так наказали. ведь у меня не было никаких злых мыслей, а в мире взрослых, оказывается, это ничего не значит. Невезунчик лежал скрючившись от болей в животе в подсобке на каких то тюках. Меня трясло как от холода. Куча мыслей, но не приводящих ни к каким выводом клубились в детской голове. Ни одну мысль невозможно было завершить или сделать какие-то выводы, на очень маленьком собственном багаже имевшемся в моём арсенале. Если бы мама не подоспела со своим поцелуем, у меня могла случиться стойкая психологическая травма, а так наверное, она успела нейтрализовать негатив от происшествия с халвой очень вовремя!
Через пять минут «уплетнув» корочку и постоянно растирая горящее правое ухо, заметил что боль стихает и на смену ей пришло какое-то непонятное сладострастие. Это было новое ощущение ранее не испытанное, неизвестное ребенку. Непонятно из-за чего оно возникло, но даже ребенок начал чувствовать, что это как то связано с защемлением уха и чем-то потом обезболенным. Одно понятно, впредь ребенок не осознано будет пытаться воссоздать ситуацию для получения однажды испытанного ощущения «Боль, а следом Сладость» снова и снова.
Улёгся на тюки текстильной мануфактуры креп-сатина или мадаполама и тихо засопел. Мой неокрепший организм, после всякого стресса требовал непременно чего-нибудь съесть. В животе уже был спазм и выброс желудочного сока в пустой желудок, потому горбушка принесённая мамой была как раз вовремя. Снился мне сон, будто бы это я «под тихой сенью баобаба, в ожидании халвы задремал», а под ногами бегала сумчатая мышь с головкой лука репчатого в зубах.
Вот наверное правильно говорят умные люди: «Сон голодного послевоенного мальчишки не дождавшегося порции халвы и с горящим ухом порождает чудовищ!»
Вечером меня ждал чрезмерно строгий разбор дневных полётов и словесное внушение о недопущении впредь и так далее.
Любящий отец поставил меня на стул и предложил детально рассказать, как всё происходило в очереди за халвой. При этом приговаривал: «Честные глаза в бок не глядят», как только я, пытаясь, вызвать сочувствие закатывал глаза то влево, то вправо. Поскольку своей вины не чувствовал, то гордо произнёс: «Папа, ну пообещал угостить друга Юрку!» Отец стушевался. Друга ведь обманывать не хорошо, это как раз он мне говорил! Поэтому подумал и произнёс: «Вообще-то тащить чужое — нельзя! Но, раз пообещал другу — ладно!»
Мама терпеливо дождалась пока воспитательный раж у отца иссякнет. Перебивать или перечить ему было недопустимо, По-видимому, они так договорились раз и навсегда.
Наконец выждав паузу, как опытный адвокат, она убедила отца, что вся вина за инцидент лежит на ней. Она сама меня пригласила, пообещала купить халвы, но она же не знала, что сыну она нужна в обед!
Когда отец выдохся и ушел по своим мужским делам, мамуля не в коем разе не умаляя «святое» — авторитет отца, принялась мне непонятливому разъяснять: «Ну что ты лыбишься? Что тут смешного? Ты не смог всего на всего потерпеть без халвы пол часика! Надо было мне сказать и всё бы было «по уму». Видя мои затруднения в недетской ситуации, назидала, что все получилось как в поговорке: «Кто таскает с блюд того и бьют!»
Спустя годы мне остается только благодарить судьбу за то, что бабушка Варя — мамина мама привила ей это качество — сострадать. Только мама умела найти нужный тон в общении со своим сыном. Она понимала, раз он пообещал угостить друга, то его не желательно подводить. Если бы она повела себя иначе, меня бы ждало понижение статуса в стае из вождя до рядового добытчика, а это ранило пацана с моим психологическим типом гораздо больнее чем защемлённое ухо, или отсутствие лакомства!
Батя рос в другой семье и впитал в себя другие принципы и взгляды на воспитание детей. Работал в школе военруком и учителем физкультуры он бы мог сказать: «Всё должно быть по честному. Заработал денег — поди купи халву иль что ты хочешь! А нет денег — иди лучше работай! Какой Юнг? Какой Фрейд, какой психологический тип ребенка? Мы словов таких не знаем. Родителям не должны да и некогда им вникать в чувства ребёнка, пусть он подстраивается под них!» А что было с него взять, когда Фрейд и его изыскания в области психологии — был запрещены с 29 или 30 года прошлого века и считались не уместным и не приемлемым любые изыскания в этой сфере человеческой деятельности!
Много ли халвы надо голодному дошкольнику
К вечеру ухо совсем не болело. Я был прощен по всем пунктам.
Мне в тот вечер полагалась порка широким солдатским ремнём, а тут вдруг удалось избежать её. Это лишило меня новых острых ощущений и непонятно было радоваться мне или огорчаться от этого.
Хотя отец и работал в школе учителем физкультуры, он как и многие учителя в сельской глубинке имели отдаленное представление о психологических аспектах воспитания детей. А зачем это нам надо? Виноват ребёнок — надо пороть! А что в этом плохого? Нас родители пороли при малейшей провинности и ничего. Смотри какие люди выросли. Возьми хоть меня рассуждал отец. На войну убежал из дому в шестнадцать лет, четыре медали на фронте заработал. Поднатерпелся там всякого, всё выдержал. А если бы был не битый кто знает чем бы всё кончилось. Не даром же мой дед говорил: «За одного битого, двух не битых дают — и помолчав добавил — и то не берут!»
Эта фраза на Руси не была парадоксальной. Возможно имелось ввиду, что ребенка лучше чуть приземлить, чем потерять его на годы мытарств в поисках самого себя. Если нет в нём проявления задатков Моцарта, Циолковского или Васнецова, то лучше ему заниматься тем чем спокон жили его предки. Больше пользы будет и для его детей в том числе! А бог даст когда-нибудь проявится уникум, вот тогда и уделим ему внимание!
Конечно, ни учителям , ни маме, ни отцу, ни той тётке, ни даже мне юному альтруисту было не вдомёк, что в моей детской психике произошел надлом чего то очень важного, что изменило мою жизнь и характер навсегда. Все это поймут, но попозже.
Мама выполнила свое обещание, насчет халвы, но на ужин.
Мне снова хотелось петь и творить что-нибудь ради того, чтобы удивить друзей, то есть надо было снова «выходить за флажки» ещё по хлеще чем в обед! Ну, ни дать не взять — вождь краснокожих! А ведь жизнь твоего племени — превыше твоей личной жизни! Нас одним зажимом уха не сломать! А, что мы стрельцы такие! Нас хлебом не корми, дай халвы отведать!
А много ль надо пацану!
Оказывается — нужно чтобы никто не порол детей. Даже за серьёзные провинности. Иначе травмирование психики почти неизбежно. Особенно уязвимы в этом плане дети дошкольного возраста. Для всех взрослых в послевоенные годы — это была тайна за семью печатями.
